Article Index

ISBN: 3-00-013249-X

 

С благодарностью посвящаю

моим Учителям


От автора


Эта книга основана на реальных фактах и написана профессиональным журналистом, хотя не все в ней поддается объяснению. Но это и не является главной целью, мне только нужно выполнить свой долг – оставить хоть какую-то память о моем необыкновенном друге Арсэле. У меня была масса возможностей сфотографировать его, снять на видео, но я этого не сделал, сам не зная почему.

Арсэль – одинокий дервиш, живший на берегах Терека в советский период 1970–80-х гг. Благодаря ему я попал в суфийскую общину. Этот человек мог одновременно находиться в нескольких местах, читать и передавать мысли. Отдельные люди видели, как он, подобно Иисусу, ходил по воде и возносился в небеса. Реальное существование моего загадочного друга наверняка могут подтвердить многие из той местности, где он предпочитал жить в то время.

Община следовала традиции великого Учителя-шейха Авлы-хаджи, жившего в Ичкерии, горной части Чечни, и покинувшего земную жизнь в начале двадцатого века. Легенды, которые ходят о нем, похожи на сказку, и я напомню некоторые из них. Для меня они не являются фантастическим вымыслом, как не вызывает сомнений и то, что Авла-хаджи продолжает оказывать влияние на тех, кто почитает его своим Наставником.

Арсэль считал шейха Авлу-хаджи выдающимся Учителем Земли и поэтому всячески поддерживал общину, хотя сам не принадлежал ни к какому сообществу людей.

Общину возглавлял мой ровесник, ставший впоследствии для меня лучшим другом. Он оказался хранителем легендарного Сокровища Мира и помог мне завершить основной цикл духовного преобразования.

Конечно, было бы несправедливым не упомянуть и о других дорогих моему сердцу друзьях, коллегах и знакомых этого периода жизни. Полагаю, что мои встречи с ними были не случайными.

Многое из того, что происходило в то время со мной и другими людьми, до сих пор остается для меня загадкой. Хотя я старался найти объяснение. Но должен признаться, что не далеко продвинулся в логическом осмыслении феноменов, с которыми столкнулся тогда. Возможно, данное обстоятельство также побуждает меня вспомнить хотя бы немногое из того, чему я был свидетелем.

Чтобы судьбы героев книги и духовный пласт жизни не заслонялись ненужным документализмом, все имена персонажей, Учителей и некоторых населенных пунктов намеренно изменены.

Прошу читателя не судить меня слишком строго, если что-то покажется ему невероятным, как это казалось и мне самому. Мы часто сталкиваемся с жизненными ситуациями, которым не находим объяснения. Но поиск мысли, вызванный ими, побуждает нас к творчеству и способствует личным достижениям. Поэтому нас так притягивает все необычное. Это созвучно мыслям Ивана Аксакова:


Безмолвно все!...Но если в мире этом

Есть истина, неведомая нам,

Блесни лучом, откликнись мне ответом,

На твой алтарь всего себя отдам!


Уверен, книга найдет тех, кому она нужна, кто еще не отчаялся в поиске истины и своего места в этом нестабильном завораживающем вихре бытия.

Желаю удачи и счастья всем, кто держит эту книгу в руках!




Глава 1


ДАР ОРИОНА

Мать и арабистка. "Черный человек". Славянофилы. В редакции. Арсланбек и Ахмад. Муслим и Муса. Грозненские йоги. Шамбыздаг и следы Шамбалы. Гробница Мир-Ислема. Клюев и Лунин.


* * *

Осень 1982 года… Аэропорт во Фрунзе. Я с женой и семилетним сыном уезжал в Чечню. Люди продвигались на посадку в самолет мимо подвешенного над головами телевизора, в который уставились не только пассажиры, но и работники аэропорта. Шел прямой репортаж с похорон Брежнева. Каждый испытывал свое неповторимое чувство, прощаясь с генсеком, который надоел всем старческим маразмом, но значительно ослабил рычаги государственного насилия. Вдруг гроб с телом Леонида Ильича уронили – все ахнули и раскрыли рты.

В могилу грохнулась целая эпоха, которую уже не могли удержать холеные, балованные руки стоявших у руля партийцев. Их идеология свалилась в ту же яму гораздо раньше. При Леониде Брежневе она была уже дряхлой дамой, которую, как и генсека, поддерживали только допингами и искусственными органами. Никто ни во что не верил, но все делали реверансы лояльности. Не лицемерили только шпана, уголовники и дети.

В онемевшем зале раздался жизнерадостный смех моего сына. В семь лет у него было оригинальное чувство юмора. Детский смех разбил гробовое молчание, и народ зашумел. Новая эпоха смеялась над старой без жалости и снисхождения, что меня всегда поражало. Однажды это вылилось в стихи:


Не женщины, которых мы любили,

Нам вынесут суровый приговор,

И не враги, которых мы щадили,

И не друзья, снискавшие укор.

Суда эпохи, в новшества одетой,

Без снисхожденья взгляд через плечо…

Осудят нас родные наши дети,

Которых мы жалели горячо.


Я улетал в Чечню на поиски своего идеала, способного примирить людей всех эпох и возрастов, идеи, которая помогла бы понять главное, вечное в человеке и его истории. В прошлом оставались десять лет моего глубокого изучения и преподавания философии, а также десять лет упорной йогической садханы. Ежедневные упражнения помогали мне укреплять здоровье, стабилизировать нервную систему, подавлять вспыльчивость и раздражительность. Чтение индийских мыслителей и эпических сказаний не давало мне окончательно свихнуться. Хотя я с шестнадцати лет зачитывался работами Гегеля и Канта, все равно оставался железобетонным материалистом. Я долго не мог научиться медитации, мой критический, беспокойный ум все подвергал сомнению и научному анализу. У меня не было ни веры, ни духовных авторитетов. Но однажды настал день, принесший мне надежду: у меня, наконец-то, появился Учитель, о котором я страстно мечтал.

Мы звали ее просто – Мать. О ней мне рассказала арабистка из Москвы. В свое время эта женщина заболела в Каире страшной болезнью:  бубонным фурункулезом неизвестного происхождения. Около двадцати человек международных журналистов и дипломатов скончалось тогда от этой неизвестной египетской заразы. Газеты пугали обывателей возможной эпидемией.

Моя знакомая приехала в Москву и, по ее словам, была на последнем издыхании. Никакие лекарства не приносили облегчения. Двадцатипятилетняя женщина высохла, превратилась в старуху, покрытую язвами. Лицо стало кровоточащей маской из потрескавшейся болезненной корки. Сил не было, дыхание прерывалось после каждых двадцати пройденных шагов. Сознание не находило выхода, и женщина бесцельно шлялась по городу в ожидании приближающегося конца. Люди смотрели на нее с удивлением и чаще с отвращением, чем с состраданием.

В такой безысходности Ирина – так звали мою знакомую – однажды брела по залам Казанского вокзала. Выбившись из сил, присела на свободное место. Был полдень, залы полны народу. Но в глазах все расплывалось, зрение упало за последнее время настолько, что в трех шагах трудно было что-либо разглядеть. Ирина ощутила, что кто-то теребит ее за плечо. Она подняла глаза и увидела перед собой пожилую цыганку.

– Деньги есть? – спросила та негромко.

Ирина машинально поискала в карманах, подала цыганке, даже не взглянув на деньги. Многочисленные цветастые пятна юбок зашевелились, цыганка присела рядом и полушепотом заговорила:

– Посмотри перед собой. Видишь – спиной к нам сидит краля, красавица – сестра моя? В сиреневом платье. Сильно не пялься, не подавай вида, а то она заметит. Да-да, вот сейчас правильно смотришь. Она тоже цыганка, только из другого табора. Если хочешь жить, подойди к ней и попроси, только Господом Богом проси, иначе она тебя прогонит. Про меня ничего не говори, она мне не родственница и не знает меня, просто жаль мне тебя стало, не протянешь ты долго, а кроме нее (она произнесла это таинственно и с почтением), никто тебе не поможет.

Ирина вскочила и бросилась к сиреневому платью, огибая ближайшую скамью. Ей казалось, что она бежит, но движения были медленны и тяжелы. Красивая женщина в сиреневом возрастом около шестидесяти улыбалась ангельской улыбкой, что-то говоря русской светловолосой подруге, которую провожала в Загорск. Но, увидев незнакомку, нахмурилась. Ирина кинулась ей в ноги и со слезами стала умолять о спасении.

– Уйди от меня! Иди прочь! – сурово прозвучал мелодичный взволнованный голос. – Пойдем, Галина, скоро твой поезд.

Ирина обхватила обеими руками ноги женщины:

– Не дай мне умереть, мать!

И вдруг, вспомнив слова пожилой цыганки, стала твердить не свойственную ей фразу: "Ради Бога! Ради Бога! Ради Бога!"

Женщина в сиреневом сразу как-то обмякла, села и строго произнесла:

– Встань, не смеши людей. Садись рядом и запоминай. Если хочешь излечиться, ты должна все делать, как я скажу. Если хоть в чем-то не послушаешься – забудь о моем существовании. Звони по этому телефону.

Она вытащила из сумочки и протянула Ирине карточку:

– Позвонишь сегодня в десять вечера. Пойдем, Галина, – позвала она подругу.

Женщины удалялись, а Ирина не могла оторвать взгляда от спасительного сиреневого пятна, стоявшего перед ее замутненным взором.

Больше она никогда не видела Матери, общение проходило через посредников и в основном по телефону. Условия, поставленные Матерью, были невыносимо трудны для Ирины, представительницы "золотой" московской молодежи хрущевских шестидесятых. Свобода нравов, богемная жизнь, престиж лучшей выпускницы Института восточных языков, загранпоездки и прочие привилегии, обусловленные связями, – все рассеялось как сигаретный дым, как чужое прошлое. Она порвала с родителями и прежними друзьями, зимой и летом ходила в одной и той же одежде, присланной Матерью, питалась в основном водой и вымоченными в ней овсяными хлопьями или крупами с медом, почти ежедневно посещала какие-то церкви.

Она продолжала работать на кафедре арабского языка в Академии внешней торговли для поддержки существования. Учившийся там мой знакомый рассказывал, как зимой в тридцатиградусный мороз слушатели сидели на ее лекциях в дубленках и меховых шапках, дрожа от холода, тогда как Ирина, распахнув настежь окно и, сидя на подоконнике в летнем платьице, веселая и разгоряченная, возмущалась тем, какая жара стоит в Арабских Эмиратах.

Она была совершенно здорова, когда встретилась мне на Кыргызском взморье Тянь-Шаня. От нашего общего друга она узнала о моих занятиях йогой, поэтому захотела сблизиться со мной и рассказала о Матери, хотя сама знала о ней очень мало. Все сведения были получены от родственниц, с которыми Ирине удалось познакомиться. Но даже для последних имя Матери было священно, и они предпочитали не распространяться на ее счет.

Достоверно, что Мать была христианкой. Блистательная карьера в молодости, ведущая солистка знаменитого цыганского ансамбля "Ромен". Но через два года – замужество и замкнутая жизнь, посвященная только семье. Два ее сына стали выдающимися певцами и гитаристами.

Известно также, что Мать была большой благотворительницей Троице-Сергиевой лавры, нескольких церквей и что она посетила все христианские святыни в России. Эту информацию Ирина собирала много лет до и после ухода Матери из земной жизни. Когда последнее произошло, родственница представила Ирину кругу друзей Матери. Он был очень узким: всего двое мужчин и две женщины пожилого возраста. Они рассказали Ирине о том, что после захоронения тела Мать еще в течение полугода каждую пятницу, как это было у них принято, приходила к друзьям и они вели свои обычные беседы. При этом Мать была как всегда, весела, изысканно одета и пила чай, ничем не смущая компанию.

Мне повезло с первым Учителем как никому другому. Когда Ирина передала Матери мою просьбу и Мать согласилась стать моей наставницей, жизнь приобрела для меня смысл. Мать выслала мне "Знаки Агни-йоги" и "Семь великих тайн космоса", несколько работ Шри Ауробиндо и книг о нем Сатпрема, а так же "Святую науку" Шри Свами Юктешвара Гири. Все они потрясли меня до основания. Мое сознание стало кардинально меняться.

На следующее лето Ирина привезла мне фотографию-портрет моей наставницы. Я был счастлив. А еще через год Матери не стало. Ирина долго не могла прийти в себя, мне ничего не сообщала. В свой следующий приезд на Тянь-Шань она привезла-таки эту мрачную весть, но сама была веселой и довольной, как напроказившая коза. С непонятными намеками она вручила мне "подарок" – пакетик земли с могилы Матери – и посоветовала класть его ночью у изголовья.

Наутро я понял причину озорных огоньков в ее раскосых татарских глазах. Как только я положил пакетик у изголовья, а голову на подушку, мой рот непроизвольно открылся и через него какая-то сила стала вытягивать из мозга и из легких что-то липкое и неприятное. Оно выходило через гортань и дёсны, как облако слизи с неприятным, зловонным запахом. Это продолжалось с час или два. Потом я уснул, а утром встал как заново народившись. Никогда у меня не было такой светлой, легкой и сообразительной головы. Всю ночь передо мной стоял улыбающийся образ Матери, такой, какой она была на фотографии.

Ночные операции по вытяжке из меня нечистот продолжались целую неделю. При ходьбе мое тело стало парить в воздухе. Я бегал, плавал в озере Иссык-Куль, не чувствуя веса, а образ Матери стоял предо мною как наяву.

 


* * *


С того времени события моей жизни стали разворачиваться бурно и непредсказуемо. В течение нескольких лет руководство вуза, в котором я работал, препятствовало завершению моей диссертации. Я должен был это сделать в Ленинграде, где находился научный руководитель. Неожиданно ректор вызвал меня перед началом семестра и предложил годовой оплачиваемый отпуск для окончания моей научной работы. Для того времени ее тема, связанная с проблемами русского национального характера, была оригинальной и не соответствовала основам марксистской науки.

Оказавшись в Питере, я получил удобное общежитие, был хорошо принят на кафедре ЛГПИ, которую возглавлял мой научный руководитель. В общем, все складывалось так удачно, как в жизни не бывает. Именно здесь со мной стали происходить невероятные вещи и началась ломка моих материалистических принципов.

Как всегда, я много внимания уделял йоге, шокируя двух молоденьких аспирантов, Лешу и Володю, проживавших со мной в комнате. У меня появилось физическое ощущение, будто я могу летать, и жгучее желание выпорхнуть из окна третьего этажа. И, что самое странное, – ребята это ощущали, хотя я никому не говорил о своем желании.

Однажды вечером на кухне, где собрались попить чайку с пивом и легким винцом около десяти девушек и парней, Леша ни с того ни с сего сказал, что боится за меня, если я вдруг выпрыгну в окно и не смогу долететь до ближайшего дерева, а рухну на землю.

Подобные феномены случались со мной в детстве. В двенадцатилетнем возрасте мы с другом Валькой рвали яблоки в большом саду, сидя на разных высоченных деревьях. Я вспомнил кино про войну и мысленно проследил, как маршировавшие на Нюрнбергской площади фашисты кричали "Хайль!", а Гитлер стоял высоко на трибуне, поднимая, как палку, вытянутую вперед руку. И тут я услышал громкие крики Вальки. Он, как Гитлер, выбрасывал вперед руку и неистово вопил: "Хайль Гитлер!".

– Ты чего орешь? – спросил я.

Он медленно опустил руку и смущенно ответил:

– Не знаю.

Припоминая подобные эпизоды детства, я стал находить аналогичные формы поведения людей в Питере. Создавалось такое впечатление, будто все без исключения, даже проезжающие на эскалаторах метро незнакомцы и незнакомки как-то тесно связаны со мной. Это выдавали их взгляды, жесты и поступки.

Более того, во мне пробудился дар моей матери – предвидеть во сне все детали наступающего дня. На улице, в метро, библиотеках и кафе я часто встречал  лица людей, снившихся мне накануне. Казалось, будто я точно знаю желания и мысли интересующего меня человека.

Но самым странным и шокирующим было то, что совершенно неизвестные мне люди стали подходить, здороваться и говорить со мной так, как будто сто лет мы были знакомы. Так как большую часть своего времени я проводил в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина, с нее и начну.

В один из дней, решив перекусить, я оставил в читальном зале на столе свои тетради и журналы и вышел в коридор. В курилке слышались приглушенные голоса, но длинный, выстланный ковровой дорожкой, коридор был пуст. Пока я размышлял, к какому буфету мне пойти, слева, со стороны центрального входа, появился стройный среднего роста мужчина в элегантном костюме, светлой рубашке, при галстуке. Поймав мой взгляд еще издали, он счастливо заулыбался мне и ускорил шаг навстречу, разводя широко руки для дружеских объятий. Уже шокированный подобным проявлением любезности со стороны незнакомцев, я сделал вид, что не заметил мужчину, и быстро юркнул вправо, примкнув к небольшой очереди в буфете.

К вечеру  я заехал в институт, где мой научный руководитель Е. Ф. Антонов обрадовал меня вестью о предстоящей, через час, лекции Юлия Максимовича Рутмана. Послушать выдающегося филолога, литературоведа из Тарту собралось столько народу, что небольшой актовый зал не вмещал всех желающих. На кафедру, где находились мы с Евгением Федоровичем и еще несколькими преподавателями, народу прибывало каждую минуту. Среди гостей я увидел своих друзей и бывших педагогов, представителей новгородской профессуры: Михаила Чудакова и его жену Дору. Мы так много лет не встречались вживую, что начали захлебываться от вопросов и ответов.

В это время мой руководитель окликнул меня по имени и со словами: "Хочу тебя познакомить с моим другом Юлием Рутманом", – подошел, держа под руку того самого элегантного мужчину, который встретился мне днем в пустом коридоре библиотеки.

– Да мы уже знакомы, – сказал, улыбаясь, Юлий Максимович, – только вот заминка – в зале некуда камушку упасть, а я хочу, чтобы вы, Саша, послушали мою лекцию, этот материал еще не публиковался, и я сейчас отрабатываю мысль – следует ли его вообще публиковать.

Мы вместе вошли в битком набитое помещение, я застеснялся, как говорится, лезть по головам, но Рутман обернулся, взял меня за рукав, и мы двинулись к кафедре, шагая через плечи сидящих на полу аспирантов, студентов и журналистов с фотоаппаратами. Лектор усадил меня у своих ног, а наши друзья вместе с Антоновым, который и пригласил Рутмана для чтения лекции, так и остались у входа в зал.

Лекцией Ю. Рутмана я был потрясен. Уже через пятнадцать минут после ее начала я ощущал себя полным идиотом. Лектор с математической точностью и аргументированностью как дважды два четыре доказал, что мы не знаем не только далекой истории, но и ближайшего от нас девятнадцатого века. Мы все переврали на свой лад и, довольные ослиной ученостью, продолжаем строить научные модели о людях и нравах прошлого.

Начав с известных строчек из "Евгения Онегина":

"Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог...", – Рутман стал расшифровывать язык девятнадцатого века. "Заставить себя уважать" значило в то время "умереть". То есть дядя Евгения скончался.

Юлий Максимович приводил десятки выражений, слов из личной переписки людей девятнадцатого века, и никто в этом зале, включая, конечно, меня, не смог даже угадать настоящего смысла того, о чем шла речь. Я был ошарашен. Такое впечатление мог вызвать только Ю. Рутман. Тогда я действительно понял, почему нахожусь в зале, набитом как бочка селедкой, и почему висящие в самых неудобных позах на подоконниках люди заняли эти места за два часа до появления ученого.

Некоторое время спустя я засиделся в этой же библиотеке допоздна. Оставалось около часа до ее закрытия, и в огромном зале на пятьсот человек работало не более пяти читателей. Неожиданно я почувствовал, как будто меня сильно толкнуло воздушной волной и неприятно сдавило грудную клетку. Мой взгляд автоматически устремился вперед и остановился на человеке в темном сером костюме, который только что появился у входа. "Черный человек, – мелькнуло в уме.  – Сейчас он направится к тебе".

Но мужчина подошел к стойке и о чем-то заговорил с библиотекаршей. Та засмеялась.

"Не выдумывай, уже поздно начинать работать, осталось полчаса до закрытия", – сказал я себе и поспешил сделать выписки из книги. Но тут "волна" снова толкнула меня, и я увидел, что "черный человек" идет именно по моему проходу, ступая все ближе и ближе. Сердце мое захолодело, и я прочувствовал каждый шаг этого незнакомца. Он, как я и ожидал, остановился слева от моего столика и, указывая на пустой стул рядом со мной, благожелательно, с какой-то потусторонней улыбкой на серо-землистом лице с больными запавшими глазами произнес:

– Разрешите?

– Да, пожалуйста, – ответил я, выдавливая из себя приветливость и думая: "Места тебе мало, скотина?".

Во мне быстро нарастало недовольство. Совершенно чуждая, темная, тяжелая, липкая энергия сковывала и отупляла, хотя чувствовалось, что незнакомец старается вызвать к себе симпатию. Он открыл обычную школьную тетрадь в клеточку и начал медленно писать. Я раскрутил и наполнил чакры светом, выдавил из своего тела его биополе и создал непроницаемую стену, в то же время продолжая делать выписки. Затем я стал внушать этому типу мысль уйти от меня подальше.

Скосив глаза, увидел, как он выводит вместо букв невообразимые каракули разной высоты, словно ему не пятьдесят, а всего два-три годика. Через пять минут у незнакомца на темном лбу выступил пот. Сделав несколько нервозных движений, он швырнул ручку на стол, встал и пошел к стойке выдачи книг. Он уже не смеялся и даже не улыбался. Коротко переговорив о чем-то с молодой женщиной за стойкой, странный тип снова направился ко мне. Я выставил незримую защиту, давая ему понять, что не хочу его соседства. Видел, как трудно ему передвигаться в моем энергоинформационном поле, видел, что он все понимает. И все-таки мужчина попытался еще раз что-то написать. Я уже не смотрел на него, а только на его руки. Очередное слово в тетради не было дописано до конца. Он снова швырнул ручку, закрыл тетрадь и, не глядя на меня, поднялся.

"Уходи", – мысленно продиктовал я ему и отвернулся. Когда я снова повернул голову, незнакомца в зале уже не было. "Неужели телепортировался? – подумал я. – Такого еще со мной не бывало".

На другой день было воскресенье, и я целиком отдался отдыху. Обычно это были театры или филармония. На этот раз посчастливилось попасть на концерт органной музыки. В основном звучали произведения Баха. Мое тело парило под самым куполом готической капеллы в сиянье пышных люстр и палитры старинных витражей. В голове шел белый стих:


Обнаженное желтое тело Гитары пылало,

извиваясь, как пламя,

она Гитариста сжигала в огне ненасытном.

Лицо его счастьем и мукой

в глубинах светилось,

и дивные звуки на кончиках пальцев дрожали.

Он ими молил

осторожно и страстно Гитару,

слегка прикасаясь

к душе ее струн оголенной.

И пламя смиряло на миг

зной страстей воспаленных,

чтоб с новою силой

жечь бедное сердце артиста.

Избавь, провидение, нас

от любви гордых женщин.


В понедельник утром я решил посетить лекцию профессора Л. С. Затонского. Во время занятий вошел декан Н. В. Скирдов  и сообщил, что сегодня вечером в актовом зале будет встреча с Семеном Семеновичем Аверьяновым, который обеденным рейсом вылетает из Москвы. Скирдов боготворил Аверьянова, это знали все. Декан считал Семена Семеновича самым выдающимся ученым всех времен. Мне было интересно взглянуть на знаменитость. Я прочитал несколько его статей, но, кроме высочайшей эрудированности, ничего оригинального в них  не заметил.

В пять вечера я покинул библиотеку, где вспоминал о "черном человеке", с содроганием представляя, что он может снова появиться рядом. В метро пришлось спешить, чтобы не опоздать на встречу, и все равно к назначенному часу опоздал минут на десять. Обе двойные двери актового зала были распахнуты настежь в коридор, где стояла тишина и не было ни одного человека. Заглянув в одну из них, я увидел, что зал переполнен, но все сидели так тихо, что я заволновался и пошел к главной двери, откуда виднелась кафедра. За ней стоял небольшого роста худощавый человек в сером поношенном костюме. Как только я появился в дверях, он повернулся и пошел мне навстречу, расставив руки, широко улыбаясь светлой радостной улыбкой, будто все это время он ждал и не мог дождаться именно меня. Я сделал несколько шагов в его сторону, надеясь, что он вот-вот поймет свою ошибку: я вовсе не тот, за кого он меня принимает.

"Так вот он какой, Семен Аверьянов, звезда научного мира!", – мелькнуло в голове. Вместе с тем здесь находились известнейшие профессора, членкоры, и мне было очень неловко за ситуацию. Однако Аверьянов приближался со словами:

– Проходите, извините, я ждал вас увидеть, я еще не начал лекцию, садитесь поближе, в первый ряд!

Но я видел, что все места заняты, в зале негде яблоку упасть.

"О! Наваждение!" – я узнал в Аверьянове того самого "черного человека" из библиотеки.

– Простите, пожалуйста, – улыбнулся я, как мне показалось, слишком кривой улыбкой и шарахнулся от него по проходу к центру зала.

– Я сяду вот здесь, – залепетал я и стал протискиваться вдоль рядов, где, к моему облегчению, нашлось для меня одно место.

Пока Аверьянов возвращался за кафедру, весь народ в зале глазел на меня, как загипнотизированный.

"Кто же это такой, – читал я в их глазах вопрос, – если сам мэтр так обходителен и любезен с ним?"

Я готов был провалиться сквозь землю и делал вид, что ищу в дипломате подходящую тетрадь. Аверьянов начал свою лекцию, не сводя с меня взгляда. Пришлось сосредоточиться на тщательной записи каждого его слова, а он при встрече глазами приветливо улыбался мне. Я на него смотрел сурово и удивлялся тому, что от него исходит такая приятная, легкая и дружелюбная энергия. Во всем остальном он был копией "черного человека", только менее высоким и не таким массивным, как показался мне в библиотеке. Лицо его было светлым, глаза блестели.

"Может быть, я ошибаюсь, а может быть, это галлюцинации? Почему он меня ждал и не начинал лекцию? Это абсурд, ведь он только что прилетел из Москвы, наверное, час или два назад, а с появления "черного человека" прошло уже два дня".

Более того, я увидел, что ученого сопровождали две пожилых дамы, они извинились перед аудиторией, сказав, что Семену Семеновичу трудно стоять за кафедрой, и время от времени усаживали его на стул, давая выпить горячего кофе. Лекция Аверьянова с первого взгляда была сумбурной. Он перескакивал с одной исторической эпохи на другую, как бы выстраивая научную картину зарождения и взаимопроникновения литературных жанров западноевропейского поэтического творчества. Она вырисовывалась в виде некоего древа, ветвистого и широкого. После того как он заканчивал описывать одну из "ветвей", предыдущая информация уже не удерживалась в  памяти. Обширность его эрудиции трудно было вместить моему сознанию, но я все записывал, так как понимал, что этот материал и  сама методика его изложения настолько редки и необычны, что вряд ли об этом мне удастся где-то прочесть.

Много позднее до меня дошло, какую огромную работу проделал с моим сознанием Семен Семенович. Если раньше я рассматривал исторические факты как самостоятельные и разрозненные, то теперь такой подход казался уже дилетантски наивным. История едина: настоящее и прошлое – все здесь, в одной точке. Аверьянов не говорил об этом прямо. Он начал со слов Винкельмана из его книги "История искусства древности": "Искусство возникает, приходит к красоте и затем к излишеству". Эту схему эволюции искусства перенес на литературно-исторический материал Шлегель. Семен Семенович гениально продолжил эту традицию и пошел так далеко, что моя осознанность испытала настоящий катарсис. Просветление началось у меня, когда Аверьянов заговорил о религиозно-символических жанрах.

Древнегреческие, римские, древнееврейские, исламские, а также другие гимны, посвященные Творцу и святым, по мнению лектора, не могли быть определены рационально, как литературные явления. Мы могли осмыслить лишь их форму, организацию, способ возникновения, но не субстанцию.

– Возникает гносеологическая проблема, – говорил Семен Семенович, – где теоретизирование о слове перестает передавать его смысл, когда перед нами ставится зеркало, отражающее слово и понятие одновременно.

Ученый, как я  увидел это, специально сделал акцент на религиозных жанрах, доказывая, что любой гимн сочетает единство всех культовых атрибутов и без этого не может быть осмыслен до своей сути – Божества, воспеваемого поэтом. Отсюда только, по мнению Аверьянова, возникает рефлективная поэзия, а затем проза.

Анализируя культовую атрибутику, он заговорил о византийском гимнографе Романе Сладкопевце, который жил в VI веке. Когда же Семен Семенович дошел в своем докладе до того места, где Роман Сладкопевец приводит упорядоченную систему метрик церковной поэзии Иоанна Златоуста, он не удержался от цитирования гимна-акафиста "Богородице" и – вдруг переключился на его церковнославянское песнопение. Он так увлекся, что пел целых полчаса, подобно церковному дьячку. При этом под руками у него не было никаких записей.

После всего увиденного и услышанного я понял, что "черный человек" совершенно реабилитировался в моих глазах. Он безусловно был ниспослан мне свыше. Мне стало ясно, что Аверьянов обладает не только феноменальной памятью, но и паранормальной способностью на время покидать свое физическое тело. В существовании такого феномена я убедился позже, уже будучи на Кавказе.

Из-за трагического случая, в результате травмы позвоночника, Аверьянов был прикован к постели более чем на десять лет, а потребность заниматься любимым делом вынуждала искать выход из положения. Тогда, на мой взгляд, этот гениальный человек научился посещать библиотеки в другом теле – в теле эфирного двойника.

 

 


* * *


Много удивительных вещей происходило со мной в городе на Неве. Там мои материалистические взгляды дали трещину, и помогла в этом работа над диссертацией. Ее тема касалась трудов русских славянофилов. Я зачитывался их биографиями, книгами и статьями. Иван Киреевский, Алексей Хомяков, Юрий Самарин, братья Константин и Иван Аксаковы – это были прекрасные, необычные люди. Советская цензура не позволяла писать о них ничего, кроме непристойной критики. Мы больше знали о западниках – Белинском, Герцене, Грановском. О великих людях России, названных славянофилами, мы не знали практически ничего. Они были противниками материализма, сторонниками монархии и русского общинного уклада, за что коммунисты объявили их вне закона.

Поэтому мы не знали о том, что в пятилетнем возрасте Иван Киреевский обыгрывал в шахматы наполеоновских генералов, а в двадцать был назван Гегелем самым умным человеком Европы. Мы не знали, что Алексей Хомяков, будучи выдающимся философом, историком, религиоведом, поэтом, журналистом и инженером, построил заводы по производству сахара и виноделия, изобрел дальнобойное ружье и артиллерийский снаряд, который применялся в Крымскую, русско-турецкую войну. Мы вообще ничего не знали, в особенности о философских взглядах этих великих мыслителей. И вот я столкнулся с ними и был ошеломлен. Гегель, Шеллинг, Шлейермахер, да вся европейская философия была досконально переработана славянофилами и пропущена сквозь призму божественных законов. Свою философскую мысль они подчинили поиску не дискретной теории познания, провидению и высшей нравственной ориентации человека. Образцом этой нравственности были они сами.

Таинственными путями эти Учителя проникали в мое сознание, обучали меня и помогали открыть глаза на тот божественный свет, который я отрицал всю предшествующую мою жизнь, подчиняясь воле господствующей государственной идеологии. Благодаря славянофилам, я открыл для себя новое видение мира, реальности. В нем перестала главенствовать марксистско-ленинская теория познания (гносеология) и даже гегелевская диалектика. Я твердо поверил в то, что человек – творец, что своей творческой силой, волей он строит все, с чем имеет дело. Сознание как инструмент, который копирует, фотографирует, отображает объективную реальность, не ограничено одной этой отражающей функцией, как виделось материалистам. У человеческого сознания главной функцией является творческая. Но в ходе эволюции человек и развивал ее, и подавлял, а в эпоху капитализма стал отрицать, в результате чего из творца превратился в марионетку.

У нашей цивилизации  отражательный принцип бытия стал доминирующим, мало кто пытается быть воистину творцом. Хотя люди и живут в мире, выстроенном посредством собственных представлений и ощущений, последние навязаны нам извне и являются хитро замаскированными отражениями воли других, воли общества, государства, которому легче управлять марионетками.

Неоценимую помощь в понимании этого вопроса оказал мне Иван Васильевич Киреевский. Он наглядно продемонстрировал, как общество, через отдельных его представителей, вынуждает людей принимать чуждую для них парадигму поведения. Манипулирование личностью идет по каналам родственных, дружеских, иерархических, экономических, социально-бюрократических и других связей. Киреевский раскрыл мне тогда тайну, в которую трудно было поверить. Он объяснил, что на самом деле не умер от эпидемии холеры, а порвал с ненужными связями для свободного духовного развития, фальсифицировав свою смерть, подобно царю Александру I. Он решился на этот шаг, когда цензура запретила издание его замечательного журнала "Европеец". С тех пор его жизнь для общества была покрыта тайной, и он перенес свою деятельность в Германию, где стал одним из основателей тайного общества "Серапионовы братья". Иван Васильевич дал полное представление о том, как выбираться из "капканов", расставленных повсюду мнимыми доброжелателями человека и народа.

Осознав этот феномен, я стал хозяином своей воли, и первое, что я сделал, – начал жить согласно собственным внутренним потребностям, которые с трудом отыскал под грудой хлама общепринятых идей и социальных конструкций. Я дал им название "дьявольский контур": это система мотиваций, которые обусловливают поведение человека и всю его жизнедеятельность. Это некое "суперэго", выражаясь по Фрейду, которое напоминает когти дьявола, крючки, за которые человека дергают, словно куклу, заставляя выполнять все, что угодно. Более того, человек сам привлекает эти "крючки", хватаясь за них как за силу, способную сделать его успешным и эффективным.

Мотивы поведения людей вытекают из установок, которые они взяли себе на вооружение. В их числе и такие, как: убей, укради, прелюбодействуй, лжесвидетельствуй и так далее. То есть, это плохие установки. К хорошим дьявол безразличен, он любит только то, что разрушает личность и ее окружение. Анализируя себя, я не уставал поражаться тому, как ловко дьявольские силы овладевают человеком. Не было дня в моей жизни, чтобы я не плясал под их дудку. Только сейчас мне стали понятны слова Н. Рериха о том, что их приемы изысканны: они терпеливо подползают к цели и действуют через таких сотрудников, которых трудно заподозрить. Темные силы высших степеней общаются с людьми, подбирая из их же среды наиболее подходящих. Для проведения своих планов при каждом общении с порядочным человеком участвует не менее трех посредников дьявола – людей, подчинившихся его воле.

Убедившись в этом, я стал оттачивать свое внимание, контролировать малейшие колебания окружающей обстановки, человеческой речи, невербальные проявления собеседников, соседей – мимику, жесты и все, что только возможно. Вначале было очень трудно, внимание куда-то ускользало, осознанность себя и окружающих уплывала порой на целых два часа. Я изобретал все новые и новые уловки, чтобы контролировать себя. Со временем напряжение спало. Было впечатление, как у начинающего конькобежца, когда вначале разъезжаются ноги, ускользает из-под тебя пол, то и дело падаешь, но в конце концов тело привыкает к новому состоянию. Так и мое чувственно-эмоциональное тело, мой ум наконец-то утвердились в проделывании новой для них работы, стали подмечать каждый сигнал из окружающего мира. Затем я перешел на диалог с ним.

Огромный целостный мир стал давать мне ответы на поставленные вопросы. Только усвоив себе факт, что в окружающем пространстве нет ничего мертвого, бессознательного, я удостоился обратной связи. Нет, я не вел внутреннего диалога и не слышал никаких голосов в своей голове. Обострив до кристальной трезвости свое восприятие, я стал понимать не внешним умом, а какой-то глубинной частью своего существа, которая выходила на поверхность именно благодаря этому неустанному трезвению. Впечатление такое, будто выныриваешь на поверхность и все видишь без объяснений, становишься непредвзятым свидетелем происходящего.

Алексей Степанович Хомяков появлялся гораздо реже, но одна его беседа с Герценом долго стояла у меня перед глазами. Речь у них шла о двух методах познания: рационально-логическом и интуитивно-провиденциальном. Хомяков убеждал великого революционера и литератора в том, что второй метод более эффективен и точен. Александр Иванович, крайне заинтересованный и возбужденный, воскликнул:

– Как можно научиться такому провидению? Я все готов отдать за это!

– Главное условие, – сказал Хомяков, – надо верить.

– Вот уж увольте, батюшка. Это мне не под силу. По-моему, слепо верить – удел идиотов.

Так самый умный человек России 19 века отверг высший духовный путь, полагая, что духовность ограничивается уровнем интеллектуальной культуры.

Меня удалось убедить моим Учителям-славянофилам, хотя ломать сложившееся мировоззрение было крайне нелегко. Я как бы заново учился понимать жизнь и все ее тонкости.

Мне понравилось это состояние – спокойное и беспристрастное знание сути. С ним я ехал в Чечню. Оно стало моим маяком, управляющей силой. Только ей я доверял без остатка сомнений, и она не подводила меня.

 

 

 


* * *


Однако была, так сказать, и путеводная звезда – Дар Ориона, самое необъяснимое, самое загадочное явление в моей истории, которую пытаюсь здесь изложить. Когда я прочитал "Легенду о Сокровище Мира", у меня, выражаясь языком психологии, возникла фиксированная идея. Я просто зациклился на ней и ничего не мог с собой поделать.

"В незапамятные времена, – пишет Н. Рерих, – с далекой звезды упал чудесный Камень. На том месте, где он появился, была основана Шамбала – Твердыня Света. И по сей день хранится этот Камень здесь же, на башне Ригден-Джапо, в особом помещении... излучение этого Камня проникает все океаны и горы на благо людей. А по миру ходит осколок этого сокровенного чуда. Он совершает путь вестника по земле, возвещая великие мировые события. Эта частица Камня, называемая Сокровищем Мира, появляется в руках избранных и служит соединением Братства, сохраняя магнитную связь с главным Камнем. Сокровище Мира обычно приносится совершенно неожиданно неизвестными людьми. Тем же неожиданным путем в должное время Камень исчезает, чтобы опять появиться в сужденный срок в совершенно другой стране.

Присылка этого дара с незапамятных времен знаменует наступающий срок сужденного объединения и мощи той страны, где он появляется. По преданию сокровище приносит с собою и особый Завет, который должен быть выполнен.

Различны страны и герои, соединенные с Камнем. Все великие объединители и основатели государств владели им. Многие подвиги совершались".

В то время я увлекался трудами историка Льва Гумилева. Несмотря на то, что отечественные историографы его упорно игнорировали, мне он не просто нравился – я полностью доверял его воззрениям. Не зная, как иначе определить неожиданные всплески социальной активности народов, Гумилев ввел понятие "пассионарность", остающееся по сей день загадочным и ненаучным термином для кабинетных ученых. В моей голове Дар Ориона и пассионарность связались в неразрывный узел. Как представитель научного мира, я понимал, что это романтический бред, но сила более высокого порядка убеждала: "Это так!".

Как уже говорилось, я целиком доверился этой силе, настаивающей на том, что должен существовать некий метаисторический подход к человеческой эволюции, и для современной науки он не более чем вольные фантазии, легенды, сказки.

Я так уверовал в существование Сокровища Мира, что стало казаться, будто сам держал его когда-то в руках. А затем появилась надежда, что я могу его увидеть, что я должен его найти. Мысленно я обратился к Матери: "Помоги мне встретиться с Камнем. Это укрепит мою веру: вера моя слаба, атеистически вышколенный ум то и дело взрывается сомнениями". Мать улыбнулась мне с плана невидимых грез и кивнула головой. Этого было достаточно, чтобы я возликовал и поверил в свою звезду.

Фантастическая идея увидеть Сокровище Мира побудила меня сорваться с насиженного места и отправиться на Кавказ, где у меня не было ни родственников, ни друзей и даже ни одного знакомого человека. До этого я мечтал увезти семью на Дальний Восток, думая, что именно там встречу Сокровище Мира. Я уже склонил к переезду жену и двенадцатилетнюю дочь. Теща затосковала, но, будучи рафинированной интеллигенткой, старалась не подавать виду и не препятствовать. Наоборот, приносила по вечерам объявления с предложением обмена на разные города СССР. Читая их за ужином, она сказала фразу:

– Вот женщина из Грозного – города в Чечено-Ингушской АССР – предлагает равноценную квартиру. Уж лучше Кавказ, чем Дальний Восток, это намного ближе.

При слове Кавказ я вспомнил замечание Н. Рериха, сказавшего, что рудименты Шамбалы сохранились в наше время только в Гималаях, на Кавказе и Алтае.

"Неужели Кавказ?" – спросил я, и Мать, улыбаясь, кивнула мне.

Так я оказался на дивной чеченской земле. Ее долины и горы, леса и реки завораживали меня своей библейской архаичностью. Сквозь современные формы городской и сельской жизни просвечивала неведомая древность, тусклый блеск которой создавал удивительный, непонятный конгломерат. Многое казалось смешным, неестественным: тонкие, острые, загнутые, как боевые сабли, носы кавказцев; их стройные, неприступные красавицы с прекрасными глазами газелей, искусно "приклеенными" на глупо раскрашенных лицах; гортанные труднопроизносимые звуки незнакомой речи; высокие папахи на головах почтенных седобородых старцев, шествующих чинно, с гордо поднятыми головами... И тут же подвыпившая молодежь, европеизированная, наглая, с хамскими замашками и уголовным прошлым. Всюду эта пестрота, этот противоестественный синтез поколений, традиций разновременных эпох.

Университетская атмосфера в первое же мое посещение этой альма-матер продемонстрировала себя, как продажная девка. Противозаконные действия педагогов и самое грязное из них – взяточничество, дух которого висел в воздухе, истекая из глаз студентов и преподавателей, вопил о том, что мне здесь не место. Поэтому, несмотря на хорошую должность, я ретировался оттуда после первого же обстоятельного разговора с заведующим кафедрой литературы.

Следуя уже испытанному способу, я вышел из трамвая на одной из небольших улочек Грозного и двинулся по ней в привычном состоянии полной осознанности. Пространство подсказывало, что именно здесь я должен был сойти и направиться к центру города по левой стороне. Пройдя один маленький квартал, я достиг середины второго: ничего примечательного – тихий уголок... Но стоп,  я проскочил какую-то вывеску. Оглянулся... Небольшое бетонированное крыльцо из четырех ступенек. "Надо вернуться", – шла подсказка. Неброская надпись на стекле гласила, что здесь расположена редакция газеты.  Сомнений не было – мне нужно именно сюда...

Редактор, невысокий полненький шустрый, как живчик, белорус, быстро просмотрев мои документы, с довольной улыбкой заявил:

– Мы можем вас взять, мне нужен такой человек, как вы. Думаю, что вы поможете объединить наш коллектив, а то мы что-то расклеились в последнее время.

Казалось, кто-то диктует ему эти слова, я даже физически чувствовал, как на "клавишах" его мозга отстукивают нужную для меня программу.

В сей же час редактор познакомил меня с коллективом, за исключением, корреспондентов, уехавших на задания. На другой день в восемь утра я уже приступил к своим обязанностям. До этого времени журналистика была моим побочным занятием, хотя публиковался я довольно часто и хорошо знал эту деятельность.




Additional information