Article Index

Глава 1


ДАР ОРИОНА

Мать и арабистка. "Черный человек". Славянофилы. В редакции. Арсланбек и Ахмад. Муслим и Муса. Грозненские йоги. Шамбыздаг и следы Шамбалы. Гробница Мир-Ислема. Клюев и Лунин.


* * *

Осень 1982 года… Аэропорт во Фрунзе. Я с женой и семилетним сыном уезжал в Чечню. Люди продвигались на посадку в самолет мимо подвешенного над головами телевизора, в который уставились не только пассажиры, но и работники аэропорта. Шел прямой репортаж с похорон Брежнева. Каждый испытывал свое неповторимое чувство, прощаясь с генсеком, который надоел всем старческим маразмом, но значительно ослабил рычаги государственного насилия. Вдруг гроб с телом Леонида Ильича уронили – все ахнули и раскрыли рты.

В могилу грохнулась целая эпоха, которую уже не могли удержать холеные, балованные руки стоявших у руля партийцев. Их идеология свалилась в ту же яму гораздо раньше. При Леониде Брежневе она была уже дряхлой дамой, которую, как и генсека, поддерживали только допингами и искусственными органами. Никто ни во что не верил, но все делали реверансы лояльности. Не лицемерили только шпана, уголовники и дети.

В онемевшем зале раздался жизнерадостный смех моего сына. В семь лет у него было оригинальное чувство юмора. Детский смех разбил гробовое молчание, и народ зашумел. Новая эпоха смеялась над старой без жалости и снисхождения, что меня всегда поражало. Однажды это вылилось в стихи:


Не женщины, которых мы любили,

Нам вынесут суровый приговор,

И не враги, которых мы щадили,

И не друзья, снискавшие укор.

Суда эпохи, в новшества одетой,

Без снисхожденья взгляд через плечо…

Осудят нас родные наши дети,

Которых мы жалели горячо.


Я улетал в Чечню на поиски своего идеала, способного примирить людей всех эпох и возрастов, идеи, которая помогла бы понять главное, вечное в человеке и его истории. В прошлом оставались десять лет моего глубокого изучения и преподавания философии, а также десять лет упорной йогической садханы. Ежедневные упражнения помогали мне укреплять здоровье, стабилизировать нервную систему, подавлять вспыльчивость и раздражительность. Чтение индийских мыслителей и эпических сказаний не давало мне окончательно свихнуться. Хотя я с шестнадцати лет зачитывался работами Гегеля и Канта, все равно оставался железобетонным материалистом. Я долго не мог научиться медитации, мой критический, беспокойный ум все подвергал сомнению и научному анализу. У меня не было ни веры, ни духовных авторитетов. Но однажды настал день, принесший мне надежду: у меня, наконец-то, появился Учитель, о котором я страстно мечтал.

Мы звали ее просто – Мать. О ней мне рассказала арабистка из Москвы. В свое время эта женщина заболела в Каире страшной болезнью:  бубонным фурункулезом неизвестного происхождения. Около двадцати человек международных журналистов и дипломатов скончалось тогда от этой неизвестной египетской заразы. Газеты пугали обывателей возможной эпидемией.

Моя знакомая приехала в Москву и, по ее словам, была на последнем издыхании. Никакие лекарства не приносили облегчения. Двадцатипятилетняя женщина высохла, превратилась в старуху, покрытую язвами. Лицо стало кровоточащей маской из потрескавшейся болезненной корки. Сил не было, дыхание прерывалось после каждых двадцати пройденных шагов. Сознание не находило выхода, и женщина бесцельно шлялась по городу в ожидании приближающегося конца. Люди смотрели на нее с удивлением и чаще с отвращением, чем с состраданием.

В такой безысходности Ирина – так звали мою знакомую – однажды брела по залам Казанского вокзала. Выбившись из сил, присела на свободное место. Был полдень, залы полны народу. Но в глазах все расплывалось, зрение упало за последнее время настолько, что в трех шагах трудно было что-либо разглядеть. Ирина ощутила, что кто-то теребит ее за плечо. Она подняла глаза и увидела перед собой пожилую цыганку.

– Деньги есть? – спросила та негромко.

Ирина машинально поискала в карманах, подала цыганке, даже не взглянув на деньги. Многочисленные цветастые пятна юбок зашевелились, цыганка присела рядом и полушепотом заговорила:

– Посмотри перед собой. Видишь – спиной к нам сидит краля, красавица – сестра моя? В сиреневом платье. Сильно не пялься, не подавай вида, а то она заметит. Да-да, вот сейчас правильно смотришь. Она тоже цыганка, только из другого табора. Если хочешь жить, подойди к ней и попроси, только Господом Богом проси, иначе она тебя прогонит. Про меня ничего не говори, она мне не родственница и не знает меня, просто жаль мне тебя стало, не протянешь ты долго, а кроме нее (она произнесла это таинственно и с почтением), никто тебе не поможет.

Ирина вскочила и бросилась к сиреневому платью, огибая ближайшую скамью. Ей казалось, что она бежит, но движения были медленны и тяжелы. Красивая женщина в сиреневом возрастом около шестидесяти улыбалась ангельской улыбкой, что-то говоря русской светловолосой подруге, которую провожала в Загорск. Но, увидев незнакомку, нахмурилась. Ирина кинулась ей в ноги и со слезами стала умолять о спасении.

– Уйди от меня! Иди прочь! – сурово прозвучал мелодичный взволнованный голос. – Пойдем, Галина, скоро твой поезд.

Ирина обхватила обеими руками ноги женщины:

– Не дай мне умереть, мать!

И вдруг, вспомнив слова пожилой цыганки, стала твердить не свойственную ей фразу: "Ради Бога! Ради Бога! Ради Бога!"

Женщина в сиреневом сразу как-то обмякла, села и строго произнесла:

– Встань, не смеши людей. Садись рядом и запоминай. Если хочешь излечиться, ты должна все делать, как я скажу. Если хоть в чем-то не послушаешься – забудь о моем существовании. Звони по этому телефону.

Она вытащила из сумочки и протянула Ирине карточку:

– Позвонишь сегодня в десять вечера. Пойдем, Галина, – позвала она подругу.

Женщины удалялись, а Ирина не могла оторвать взгляда от спасительного сиреневого пятна, стоявшего перед ее замутненным взором.

Больше она никогда не видела Матери, общение проходило через посредников и в основном по телефону. Условия, поставленные Матерью, были невыносимо трудны для Ирины, представительницы "золотой" московской молодежи хрущевских шестидесятых. Свобода нравов, богемная жизнь, престиж лучшей выпускницы Института восточных языков, загранпоездки и прочие привилегии, обусловленные связями, – все рассеялось как сигаретный дым, как чужое прошлое. Она порвала с родителями и прежними друзьями, зимой и летом ходила в одной и той же одежде, присланной Матерью, питалась в основном водой и вымоченными в ней овсяными хлопьями или крупами с медом, почти ежедневно посещала какие-то церкви.

Она продолжала работать на кафедре арабского языка в Академии внешней торговли для поддержки существования. Учившийся там мой знакомый рассказывал, как зимой в тридцатиградусный мороз слушатели сидели на ее лекциях в дубленках и меховых шапках, дрожа от холода, тогда как Ирина, распахнув настежь окно и, сидя на подоконнике в летнем платьице, веселая и разгоряченная, возмущалась тем, какая жара стоит в Арабских Эмиратах.

Она была совершенно здорова, когда встретилась мне на Кыргызском взморье Тянь-Шаня. От нашего общего друга она узнала о моих занятиях йогой, поэтому захотела сблизиться со мной и рассказала о Матери, хотя сама знала о ней очень мало. Все сведения были получены от родственниц, с которыми Ирине удалось познакомиться. Но даже для последних имя Матери было священно, и они предпочитали не распространяться на ее счет.

Достоверно, что Мать была христианкой. Блистательная карьера в молодости, ведущая солистка знаменитого цыганского ансамбля "Ромен". Но через два года – замужество и замкнутая жизнь, посвященная только семье. Два ее сына стали выдающимися певцами и гитаристами.

Известно также, что Мать была большой благотворительницей Троице-Сергиевой лавры, нескольких церквей и что она посетила все христианские святыни в России. Эту информацию Ирина собирала много лет до и после ухода Матери из земной жизни. Когда последнее произошло, родственница представила Ирину кругу друзей Матери. Он был очень узким: всего двое мужчин и две женщины пожилого возраста. Они рассказали Ирине о том, что после захоронения тела Мать еще в течение полугода каждую пятницу, как это было у них принято, приходила к друзьям и они вели свои обычные беседы. При этом Мать была как всегда, весела, изысканно одета и пила чай, ничем не смущая компанию.

Мне повезло с первым Учителем как никому другому. Когда Ирина передала Матери мою просьбу и Мать согласилась стать моей наставницей, жизнь приобрела для меня смысл. Мать выслала мне "Знаки Агни-йоги" и "Семь великих тайн космоса", несколько работ Шри Ауробиндо и книг о нем Сатпрема, а так же "Святую науку" Шри Свами Юктешвара Гири. Все они потрясли меня до основания. Мое сознание стало кардинально меняться.

На следующее лето Ирина привезла мне фотографию-портрет моей наставницы. Я был счастлив. А еще через год Матери не стало. Ирина долго не могла прийти в себя, мне ничего не сообщала. В свой следующий приезд на Тянь-Шань она привезла-таки эту мрачную весть, но сама была веселой и довольной, как напроказившая коза. С непонятными намеками она вручила мне "подарок" – пакетик земли с могилы Матери – и посоветовала класть его ночью у изголовья.

Наутро я понял причину озорных огоньков в ее раскосых татарских глазах. Как только я положил пакетик у изголовья, а голову на подушку, мой рот непроизвольно открылся и через него какая-то сила стала вытягивать из мозга и из легких что-то липкое и неприятное. Оно выходило через гортань и дёсны, как облако слизи с неприятным, зловонным запахом. Это продолжалось с час или два. Потом я уснул, а утром встал как заново народившись. Никогда у меня не было такой светлой, легкой и сообразительной головы. Всю ночь передо мной стоял улыбающийся образ Матери, такой, какой она была на фотографии.

Ночные операции по вытяжке из меня нечистот продолжались целую неделю. При ходьбе мое тело стало парить в воздухе. Я бегал, плавал в озере Иссык-Куль, не чувствуя веса, а образ Матери стоял предо мною как наяву.

 

Additional information