Article Index

* * *


С того времени события моей жизни стали разворачиваться бурно и непредсказуемо. В течение нескольких лет руководство вуза, в котором я работал, препятствовало завершению моей диссертации. Я должен был это сделать в Ленинграде, где находился научный руководитель. Неожиданно ректор вызвал меня перед началом семестра и предложил годовой оплачиваемый отпуск для окончания моей научной работы. Для того времени ее тема, связанная с проблемами русского национального характера, была оригинальной и не соответствовала основам марксистской науки.

Оказавшись в Питере, я получил удобное общежитие, был хорошо принят на кафедре ЛГПИ, которую возглавлял мой научный руководитель. В общем, все складывалось так удачно, как в жизни не бывает. Именно здесь со мной стали происходить невероятные вещи и началась ломка моих материалистических принципов.

Как всегда, я много внимания уделял йоге, шокируя двух молоденьких аспирантов, Лешу и Володю, проживавших со мной в комнате. У меня появилось физическое ощущение, будто я могу летать, и жгучее желание выпорхнуть из окна третьего этажа. И, что самое странное, – ребята это ощущали, хотя я никому не говорил о своем желании.

Однажды вечером на кухне, где собрались попить чайку с пивом и легким винцом около десяти девушек и парней, Леша ни с того ни с сего сказал, что боится за меня, если я вдруг выпрыгну в окно и не смогу долететь до ближайшего дерева, а рухну на землю.

Подобные феномены случались со мной в детстве. В двенадцатилетнем возрасте мы с другом Валькой рвали яблоки в большом саду, сидя на разных высоченных деревьях. Я вспомнил кино про войну и мысленно проследил, как маршировавшие на Нюрнбергской площади фашисты кричали "Хайль!", а Гитлер стоял высоко на трибуне, поднимая, как палку, вытянутую вперед руку. И тут я услышал громкие крики Вальки. Он, как Гитлер, выбрасывал вперед руку и неистово вопил: "Хайль Гитлер!".

– Ты чего орешь? – спросил я.

Он медленно опустил руку и смущенно ответил:

– Не знаю.

Припоминая подобные эпизоды детства, я стал находить аналогичные формы поведения людей в Питере. Создавалось такое впечатление, будто все без исключения, даже проезжающие на эскалаторах метро незнакомцы и незнакомки как-то тесно связаны со мной. Это выдавали их взгляды, жесты и поступки.

Более того, во мне пробудился дар моей матери – предвидеть во сне все детали наступающего дня. На улице, в метро, библиотеках и кафе я часто встречал  лица людей, снившихся мне накануне. Казалось, будто я точно знаю желания и мысли интересующего меня человека.

Но самым странным и шокирующим было то, что совершенно неизвестные мне люди стали подходить, здороваться и говорить со мной так, как будто сто лет мы были знакомы. Так как большую часть своего времени я проводил в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина, с нее и начну.

В один из дней, решив перекусить, я оставил в читальном зале на столе свои тетради и журналы и вышел в коридор. В курилке слышались приглушенные голоса, но длинный, выстланный ковровой дорожкой, коридор был пуст. Пока я размышлял, к какому буфету мне пойти, слева, со стороны центрального входа, появился стройный среднего роста мужчина в элегантном костюме, светлой рубашке, при галстуке. Поймав мой взгляд еще издали, он счастливо заулыбался мне и ускорил шаг навстречу, разводя широко руки для дружеских объятий. Уже шокированный подобным проявлением любезности со стороны незнакомцев, я сделал вид, что не заметил мужчину, и быстро юркнул вправо, примкнув к небольшой очереди в буфете.

К вечеру  я заехал в институт, где мой научный руководитель Е. Ф. Антонов обрадовал меня вестью о предстоящей, через час, лекции Юлия Максимовича Рутмана. Послушать выдающегося филолога, литературоведа из Тарту собралось столько народу, что небольшой актовый зал не вмещал всех желающих. На кафедру, где находились мы с Евгением Федоровичем и еще несколькими преподавателями, народу прибывало каждую минуту. Среди гостей я увидел своих друзей и бывших педагогов, представителей новгородской профессуры: Михаила Чудакова и его жену Дору. Мы так много лет не встречались вживую, что начали захлебываться от вопросов и ответов.

В это время мой руководитель окликнул меня по имени и со словами: "Хочу тебя познакомить с моим другом Юлием Рутманом", – подошел, держа под руку того самого элегантного мужчину, который встретился мне днем в пустом коридоре библиотеки.

– Да мы уже знакомы, – сказал, улыбаясь, Юлий Максимович, – только вот заминка – в зале некуда камушку упасть, а я хочу, чтобы вы, Саша, послушали мою лекцию, этот материал еще не публиковался, и я сейчас отрабатываю мысль – следует ли его вообще публиковать.

Мы вместе вошли в битком набитое помещение, я застеснялся, как говорится, лезть по головам, но Рутман обернулся, взял меня за рукав, и мы двинулись к кафедре, шагая через плечи сидящих на полу аспирантов, студентов и журналистов с фотоаппаратами. Лектор усадил меня у своих ног, а наши друзья вместе с Антоновым, который и пригласил Рутмана для чтения лекции, так и остались у входа в зал.

Лекцией Ю. Рутмана я был потрясен. Уже через пятнадцать минут после ее начала я ощущал себя полным идиотом. Лектор с математической точностью и аргументированностью как дважды два четыре доказал, что мы не знаем не только далекой истории, но и ближайшего от нас девятнадцатого века. Мы все переврали на свой лад и, довольные ослиной ученостью, продолжаем строить научные модели о людях и нравах прошлого.

Начав с известных строчек из "Евгения Онегина":

"Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог...", – Рутман стал расшифровывать язык девятнадцатого века. "Заставить себя уважать" значило в то время "умереть". То есть дядя Евгения скончался.

Юлий Максимович приводил десятки выражений, слов из личной переписки людей девятнадцатого века, и никто в этом зале, включая, конечно, меня, не смог даже угадать настоящего смысла того, о чем шла речь. Я был ошарашен. Такое впечатление мог вызвать только Ю. Рутман. Тогда я действительно понял, почему нахожусь в зале, набитом как бочка селедкой, и почему висящие в самых неудобных позах на подоконниках люди заняли эти места за два часа до появления ученого.

Некоторое время спустя я засиделся в этой же библиотеке допоздна. Оставалось около часа до ее закрытия, и в огромном зале на пятьсот человек работало не более пяти читателей. Неожиданно я почувствовал, как будто меня сильно толкнуло воздушной волной и неприятно сдавило грудную клетку. Мой взгляд автоматически устремился вперед и остановился на человеке в темном сером костюме, который только что появился у входа. "Черный человек, – мелькнуло в уме.  – Сейчас он направится к тебе".

Но мужчина подошел к стойке и о чем-то заговорил с библиотекаршей. Та засмеялась.

"Не выдумывай, уже поздно начинать работать, осталось полчаса до закрытия", – сказал я себе и поспешил сделать выписки из книги. Но тут "волна" снова толкнула меня, и я увидел, что "черный человек" идет именно по моему проходу, ступая все ближе и ближе. Сердце мое захолодело, и я прочувствовал каждый шаг этого незнакомца. Он, как я и ожидал, остановился слева от моего столика и, указывая на пустой стул рядом со мной, благожелательно, с какой-то потусторонней улыбкой на серо-землистом лице с больными запавшими глазами произнес:

– Разрешите?

– Да, пожалуйста, – ответил я, выдавливая из себя приветливость и думая: "Места тебе мало, скотина?".

Во мне быстро нарастало недовольство. Совершенно чуждая, темная, тяжелая, липкая энергия сковывала и отупляла, хотя чувствовалось, что незнакомец старается вызвать к себе симпатию. Он открыл обычную школьную тетрадь в клеточку и начал медленно писать. Я раскрутил и наполнил чакры светом, выдавил из своего тела его биополе и создал непроницаемую стену, в то же время продолжая делать выписки. Затем я стал внушать этому типу мысль уйти от меня подальше.

Скосив глаза, увидел, как он выводит вместо букв невообразимые каракули разной высоты, словно ему не пятьдесят, а всего два-три годика. Через пять минут у незнакомца на темном лбу выступил пот. Сделав несколько нервозных движений, он швырнул ручку на стол, встал и пошел к стойке выдачи книг. Он уже не смеялся и даже не улыбался. Коротко переговорив о чем-то с молодой женщиной за стойкой, странный тип снова направился ко мне. Я выставил незримую защиту, давая ему понять, что не хочу его соседства. Видел, как трудно ему передвигаться в моем энергоинформационном поле, видел, что он все понимает. И все-таки мужчина попытался еще раз что-то написать. Я уже не смотрел на него, а только на его руки. Очередное слово в тетради не было дописано до конца. Он снова швырнул ручку, закрыл тетрадь и, не глядя на меня, поднялся.

"Уходи", – мысленно продиктовал я ему и отвернулся. Когда я снова повернул голову, незнакомца в зале уже не было. "Неужели телепортировался? – подумал я. – Такого еще со мной не бывало".

На другой день было воскресенье, и я целиком отдался отдыху. Обычно это были театры или филармония. На этот раз посчастливилось попасть на концерт органной музыки. В основном звучали произведения Баха. Мое тело парило под самым куполом готической капеллы в сиянье пышных люстр и палитры старинных витражей. В голове шел белый стих:


Обнаженное желтое тело Гитары пылало,

извиваясь, как пламя,

она Гитариста сжигала в огне ненасытном.

Лицо его счастьем и мукой

в глубинах светилось,

и дивные звуки на кончиках пальцев дрожали.

Он ими молил

осторожно и страстно Гитару,

слегка прикасаясь

к душе ее струн оголенной.

И пламя смиряло на миг

зной страстей воспаленных,

чтоб с новою силой

жечь бедное сердце артиста.

Избавь, провидение, нас

от любви гордых женщин.


В понедельник утром я решил посетить лекцию профессора Л. С. Затонского. Во время занятий вошел декан Н. В. Скирдов  и сообщил, что сегодня вечером в актовом зале будет встреча с Семеном Семеновичем Аверьяновым, который обеденным рейсом вылетает из Москвы. Скирдов боготворил Аверьянова, это знали все. Декан считал Семена Семеновича самым выдающимся ученым всех времен. Мне было интересно взглянуть на знаменитость. Я прочитал несколько его статей, но, кроме высочайшей эрудированности, ничего оригинального в них  не заметил.

В пять вечера я покинул библиотеку, где вспоминал о "черном человеке", с содроганием представляя, что он может снова появиться рядом. В метро пришлось спешить, чтобы не опоздать на встречу, и все равно к назначенному часу опоздал минут на десять. Обе двойные двери актового зала были распахнуты настежь в коридор, где стояла тишина и не было ни одного человека. Заглянув в одну из них, я увидел, что зал переполнен, но все сидели так тихо, что я заволновался и пошел к главной двери, откуда виднелась кафедра. За ней стоял небольшого роста худощавый человек в сером поношенном костюме. Как только я появился в дверях, он повернулся и пошел мне навстречу, расставив руки, широко улыбаясь светлой радостной улыбкой, будто все это время он ждал и не мог дождаться именно меня. Я сделал несколько шагов в его сторону, надеясь, что он вот-вот поймет свою ошибку: я вовсе не тот, за кого он меня принимает.

"Так вот он какой, Семен Аверьянов, звезда научного мира!", – мелькнуло в голове. Вместе с тем здесь находились известнейшие профессора, членкоры, и мне было очень неловко за ситуацию. Однако Аверьянов приближался со словами:

– Проходите, извините, я ждал вас увидеть, я еще не начал лекцию, садитесь поближе, в первый ряд!

Но я видел, что все места заняты, в зале негде яблоку упасть.

"О! Наваждение!" – я узнал в Аверьянове того самого "черного человека" из библиотеки.

– Простите, пожалуйста, – улыбнулся я, как мне показалось, слишком кривой улыбкой и шарахнулся от него по проходу к центру зала.

– Я сяду вот здесь, – залепетал я и стал протискиваться вдоль рядов, где, к моему облегчению, нашлось для меня одно место.

Пока Аверьянов возвращался за кафедру, весь народ в зале глазел на меня, как загипнотизированный.

"Кто же это такой, – читал я в их глазах вопрос, – если сам мэтр так обходителен и любезен с ним?"

Я готов был провалиться сквозь землю и делал вид, что ищу в дипломате подходящую тетрадь. Аверьянов начал свою лекцию, не сводя с меня взгляда. Пришлось сосредоточиться на тщательной записи каждого его слова, а он при встрече глазами приветливо улыбался мне. Я на него смотрел сурово и удивлялся тому, что от него исходит такая приятная, легкая и дружелюбная энергия. Во всем остальном он был копией "черного человека", только менее высоким и не таким массивным, как показался мне в библиотеке. Лицо его было светлым, глаза блестели.

"Может быть, я ошибаюсь, а может быть, это галлюцинации? Почему он меня ждал и не начинал лекцию? Это абсурд, ведь он только что прилетел из Москвы, наверное, час или два назад, а с появления "черного человека" прошло уже два дня".

Более того, я увидел, что ученого сопровождали две пожилых дамы, они извинились перед аудиторией, сказав, что Семену Семеновичу трудно стоять за кафедрой, и время от времени усаживали его на стул, давая выпить горячего кофе. Лекция Аверьянова с первого взгляда была сумбурной. Он перескакивал с одной исторической эпохи на другую, как бы выстраивая научную картину зарождения и взаимопроникновения литературных жанров западноевропейского поэтического творчества. Она вырисовывалась в виде некоего древа, ветвистого и широкого. После того как он заканчивал описывать одну из "ветвей", предыдущая информация уже не удерживалась в  памяти. Обширность его эрудиции трудно было вместить моему сознанию, но я все записывал, так как понимал, что этот материал и  сама методика его изложения настолько редки и необычны, что вряд ли об этом мне удастся где-то прочесть.

Много позднее до меня дошло, какую огромную работу проделал с моим сознанием Семен Семенович. Если раньше я рассматривал исторические факты как самостоятельные и разрозненные, то теперь такой подход казался уже дилетантски наивным. История едина: настоящее и прошлое – все здесь, в одной точке. Аверьянов не говорил об этом прямо. Он начал со слов Винкельмана из его книги "История искусства древности": "Искусство возникает, приходит к красоте и затем к излишеству". Эту схему эволюции искусства перенес на литературно-исторический материал Шлегель. Семен Семенович гениально продолжил эту традицию и пошел так далеко, что моя осознанность испытала настоящий катарсис. Просветление началось у меня, когда Аверьянов заговорил о религиозно-символических жанрах.

Древнегреческие, римские, древнееврейские, исламские, а также другие гимны, посвященные Творцу и святым, по мнению лектора, не могли быть определены рационально, как литературные явления. Мы могли осмыслить лишь их форму, организацию, способ возникновения, но не субстанцию.

– Возникает гносеологическая проблема, – говорил Семен Семенович, – где теоретизирование о слове перестает передавать его смысл, когда перед нами ставится зеркало, отражающее слово и понятие одновременно.

Ученый, как я  увидел это, специально сделал акцент на религиозных жанрах, доказывая, что любой гимн сочетает единство всех культовых атрибутов и без этого не может быть осмыслен до своей сути – Божества, воспеваемого поэтом. Отсюда только, по мнению Аверьянова, возникает рефлективная поэзия, а затем проза.

Анализируя культовую атрибутику, он заговорил о византийском гимнографе Романе Сладкопевце, который жил в VI веке. Когда же Семен Семенович дошел в своем докладе до того места, где Роман Сладкопевец приводит упорядоченную систему метрик церковной поэзии Иоанна Златоуста, он не удержался от цитирования гимна-акафиста "Богородице" и – вдруг переключился на его церковнославянское песнопение. Он так увлекся, что пел целых полчаса, подобно церковному дьячку. При этом под руками у него не было никаких записей.

После всего увиденного и услышанного я понял, что "черный человек" совершенно реабилитировался в моих глазах. Он безусловно был ниспослан мне свыше. Мне стало ясно, что Аверьянов обладает не только феноменальной памятью, но и паранормальной способностью на время покидать свое физическое тело. В существовании такого феномена я убедился позже, уже будучи на Кавказе.

Из-за трагического случая, в результате травмы позвоночника, Аверьянов был прикован к постели более чем на десять лет, а потребность заниматься любимым делом вынуждала искать выход из положения. Тогда, на мой взгляд, этот гениальный человек научился посещать библиотеки в другом теле – в теле эфирного двойника.

 

 

Additional information