Article Index

* * *


Однако была, так сказать, и путеводная звезда – Дар Ориона, самое необъяснимое, самое загадочное явление в моей истории, которую пытаюсь здесь изложить. Когда я прочитал "Легенду о Сокровище Мира", у меня, выражаясь языком психологии, возникла фиксированная идея. Я просто зациклился на ней и ничего не мог с собой поделать.

"В незапамятные времена, – пишет Н. Рерих, – с далекой звезды упал чудесный Камень. На том месте, где он появился, была основана Шамбала – Твердыня Света. И по сей день хранится этот Камень здесь же, на башне Ригден-Джапо, в особом помещении... излучение этого Камня проникает все океаны и горы на благо людей. А по миру ходит осколок этого сокровенного чуда. Он совершает путь вестника по земле, возвещая великие мировые события. Эта частица Камня, называемая Сокровищем Мира, появляется в руках избранных и служит соединением Братства, сохраняя магнитную связь с главным Камнем. Сокровище Мира обычно приносится совершенно неожиданно неизвестными людьми. Тем же неожиданным путем в должное время Камень исчезает, чтобы опять появиться в сужденный срок в совершенно другой стране.

Присылка этого дара с незапамятных времен знаменует наступающий срок сужденного объединения и мощи той страны, где он появляется. По преданию сокровище приносит с собою и особый Завет, который должен быть выполнен.

Различны страны и герои, соединенные с Камнем. Все великие объединители и основатели государств владели им. Многие подвиги совершались".

В то время я увлекался трудами историка Льва Гумилева. Несмотря на то, что отечественные историографы его упорно игнорировали, мне он не просто нравился – я полностью доверял его воззрениям. Не зная, как иначе определить неожиданные всплески социальной активности народов, Гумилев ввел понятие "пассионарность", остающееся по сей день загадочным и ненаучным термином для кабинетных ученых. В моей голове Дар Ориона и пассионарность связались в неразрывный узел. Как представитель научного мира, я понимал, что это романтический бред, но сила более высокого порядка убеждала: "Это так!".

Как уже говорилось, я целиком доверился этой силе, настаивающей на том, что должен существовать некий метаисторический подход к человеческой эволюции, и для современной науки он не более чем вольные фантазии, легенды, сказки.

Я так уверовал в существование Сокровища Мира, что стало казаться, будто сам держал его когда-то в руках. А затем появилась надежда, что я могу его увидеть, что я должен его найти. Мысленно я обратился к Матери: "Помоги мне встретиться с Камнем. Это укрепит мою веру: вера моя слаба, атеистически вышколенный ум то и дело взрывается сомнениями". Мать улыбнулась мне с плана невидимых грез и кивнула головой. Этого было достаточно, чтобы я возликовал и поверил в свою звезду.

Фантастическая идея увидеть Сокровище Мира побудила меня сорваться с насиженного места и отправиться на Кавказ, где у меня не было ни родственников, ни друзей и даже ни одного знакомого человека. До этого я мечтал увезти семью на Дальний Восток, думая, что именно там встречу Сокровище Мира. Я уже склонил к переезду жену и двенадцатилетнюю дочь. Теща затосковала, но, будучи рафинированной интеллигенткой, старалась не подавать виду и не препятствовать. Наоборот, приносила по вечерам объявления с предложением обмена на разные города СССР. Читая их за ужином, она сказала фразу:

– Вот женщина из Грозного – города в Чечено-Ингушской АССР – предлагает равноценную квартиру. Уж лучше Кавказ, чем Дальний Восток, это намного ближе.

При слове Кавказ я вспомнил замечание Н. Рериха, сказавшего, что рудименты Шамбалы сохранились в наше время только в Гималаях, на Кавказе и Алтае.

"Неужели Кавказ?" – спросил я, и Мать, улыбаясь, кивнула мне.

Так я оказался на дивной чеченской земле. Ее долины и горы, леса и реки завораживали меня своей библейской архаичностью. Сквозь современные формы городской и сельской жизни просвечивала неведомая древность, тусклый блеск которой создавал удивительный, непонятный конгломерат. Многое казалось смешным, неестественным: тонкие, острые, загнутые, как боевые сабли, носы кавказцев; их стройные, неприступные красавицы с прекрасными глазами газелей, искусно "приклеенными" на глупо раскрашенных лицах; гортанные труднопроизносимые звуки незнакомой речи; высокие папахи на головах почтенных седобородых старцев, шествующих чинно, с гордо поднятыми головами... И тут же подвыпившая молодежь, европеизированная, наглая, с хамскими замашками и уголовным прошлым. Всюду эта пестрота, этот противоестественный синтез поколений, традиций разновременных эпох.

Университетская атмосфера в первое же мое посещение этой альма-матер продемонстрировала себя, как продажная девка. Противозаконные действия педагогов и самое грязное из них – взяточничество, дух которого висел в воздухе, истекая из глаз студентов и преподавателей, вопил о том, что мне здесь не место. Поэтому, несмотря на хорошую должность, я ретировался оттуда после первого же обстоятельного разговора с заведующим кафедрой литературы.

Следуя уже испытанному способу, я вышел из трамвая на одной из небольших улочек Грозного и двинулся по ней в привычном состоянии полной осознанности. Пространство подсказывало, что именно здесь я должен был сойти и направиться к центру города по левой стороне. Пройдя один маленький квартал, я достиг середины второго: ничего примечательного – тихий уголок... Но стоп,  я проскочил какую-то вывеску. Оглянулся... Небольшое бетонированное крыльцо из четырех ступенек. "Надо вернуться", – шла подсказка. Неброская надпись на стекле гласила, что здесь расположена редакция газеты.  Сомнений не было – мне нужно именно сюда...

Редактор, невысокий полненький шустрый, как живчик, белорус, быстро просмотрев мои документы, с довольной улыбкой заявил:

– Мы можем вас взять, мне нужен такой человек, как вы. Думаю, что вы поможете объединить наш коллектив, а то мы что-то расклеились в последнее время.

Казалось, кто-то диктует ему эти слова, я даже физически чувствовал, как на "клавишах" его мозга отстукивают нужную для меня программу.

В сей же час редактор познакомил меня с коллективом, за исключением, корреспондентов, уехавших на задания. На другой день в восемь утра я уже приступил к своим обязанностям. До этого времени журналистика была моим побочным занятием, хотя публиковался я довольно часто и хорошо знал эту деятельность.




Additional information